Психология «беглеца»

Узнал недавно, что очередные мои знакомые, видимо, устав от тягот отечественного бытия, решили выехать за рубеж в поисках более комфортного места обитания. Точнее, место обитания они себе уже подобрали, осталось только «договориться» с этим местом, то есть оформить все необходимые документы.

Сегодня тенденция к выезду из страны набирает нешуточные обороты, превращаясь в новую волну эмиграции, причем такую, которой, возможно, еще не было до этого. Хотя, не берусь оценивать ее реальный масштаб, однако то, что я наблюдаю непосредственно, а также то, что читаю и слышу – все свидетельствует о том, что это действительно очередная «волна». Собственно – «волна» как составляющая никогда не останавливающегося «течения».

Одна из особенностей сегодняшних эмигрантов (как реальных, так и потенциальных) – возраст. Желание уехать возникает преимущественно у тех, кого в социальном смысле называют молодежью – то есть до 35 лет. Этих уезжающих скорее можно отнести к украинскому поколению, чем к советскому. Это те, кто достаточно хорошо знаком с несоветскими стандартами жизни (не по рассказам редких очевидцев или по чтению между строк в идеологических опусах о Западе, а непосредственно). Часто это те, кто называет себя «людьми с гражданской позицией», это так называемая прогрессивная часть общества (каковой и является молодежь по своей сути) с отличающимся от советского образованием, представлениями о действительности, мировоззрением. Таковыми они представляются не только самим себе, но и многим «экспертам», которые рассуждают о социальной реальности в информационном пространстве.
В принципе, бытовая мотивация людей понятна – уехать из социально неблагополучной страны в более благополучную, где лучше условия для реализации своих базовых установок (семья, дети, заработок, безопасность, комфорт). Рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше.

Но почему я помянул в перечислении их качеств «гражданскую позицию»? Собственно, здесь под этим выражением я понимаю не столько осознаваемую способность к активному сопротивлению тому, что происходит в стране, тому, от чего они и стремятся отгородиться таким радикальным способом как выезд, сколько (как минимум) способность, живя в этой стране, несмотря на обстоятельства, воспроизводить те свои ценности, которые являются частью этой самой «гражданской позиции», частью того нового мировоззрения, о котором говорят все кому ни лень, обсуждая нашу молодежь.

Большинство из тех, кто констатирует нынешнюю тенденцию к эмиграции, рассматривают ситуацию по простому шаблону: некие добропорядочные граждане, осознав бесперспективность той социальной среды, в которой они пребывают, осознав невозможность общественных преобразований к лучшему, решают покинуть эту среду, считая ее для себя фактически чужой (неприемлемой, некомфортной). Подобной формулировкой фактически не только объясняется эмиграция, но и оправдываются сами эмигранты.

То есть в распространенном представлении все сводится к тому, что эти люди как бы случайно, не по своей воле (благодаря случаю или несчастливой судьбе), оказались в некомфортном социальном окружении, из которого они абсолютно закономерно хотят вырваться. Получается, реальные или потенциальные эмигранты – это такие себе пассивные (беспомощные) социальные субъекты, которые, будучи подчиненными обстоятельствам, осознают свою неспособность на них влиять, поэтому выбирают единственно возможный (якобы рациональный) выход – сменить «общество проживания».

Однако, несмотря на широкую распространенность этого стереотипа, возникает ряд вопросов. А действительно ли эти люди оказались в этой среде случайно? А действительно ли она так чужеродна для них? И действительно ли они никак не влияют и не влияли на нее прежде?

Каждый из тех, кто сегодня выезжает из страны, будучи членом данного конкретного общества, долгое время (в подавляющем большинстве случаев – всю свою жизнь) жил в нем и взаимодействовал с другими людьми, так или иначе воспроизводя существующие нормы социального поведения, своим непосредственным участием влияя на трансформацию этого общества, на тенденции и процессы, которые в нем происходили или происходят сейчас. Невозможно жить в обществе и быть одновременно отчужденным от него.

Однако многие люди на обывательском уровне воспринимают себя достаточно изолированно от той социальной среды, в которой они пребывают. В их представлении есть «я» и есть «общество», являющееся неким независимым пространством, некой данностью, которая живет своей жизнью, и к которой надо лишь определенным способом приспосабливаться. Социальная среда здесь воспринимается по аналогии с природной. Такое отношение к обществу порождает характерную модель поведения его членов со всем набором специфических особенностей, среди которых: социальная безучастность и безответственность, эгоизм, установка на жесткую конкуренцию, стремление к нелегитимным действиям, и проч. В целом это можно назвать «социальным потребительством» – то есть ориентацией на эксплуатацию социальных ресурсов без участия в их возобновлении. Одной из производных этого отношения является ощущение возможности вовсе покинуть среду обитания, по аналогии с возможностью древних племен кочевать с одной территории на другую, если по каким-то причинам первая их не устраивала (например, вырубили все леса в округе или повывели всю дичь).

В современных условиях подобное «кочевание» приобрело именно социальный, а также индивидуальный характер. Редко кто меняет место проживания только потому, что ему не нравится природа или климат. Большинство эмигрантов не устраивают социальные взаимоотношения у них на родине, не нравится их собственный социальный статус, свои возможности и перспективы. Они могут назвать массу причин, по которым они вынуждены уезжать из страны. Главный обобщающий признак во всех этих причинах состоит в том, что эмигранты склонны считать эти причины внешними, как бы независимыми от себя. Себя они привыкли считать либо прогрессивными представителями общества, которые внесли свой вклад в его модернизацию, но он якобы оказался недостаточен (не хватило сил); либо еще проще – жертвами режима, системы, «дураков и дорог». Они не видят себя среди причин социальной катастрофы, от которой бегут. В их представлении, «плохие» побеждают «хороших», отчего все так и стало ужасно. Но себя они причисляют к последним, и не хотят ничего общего иметь с первыми, почему-то считая, что никогда с ними ничего общего и не имели.

Однако, учитывая, что социальный процесс сложен и многомерен, что взаимодействие между всеми социальными субъектами в той или иной форме присутствует всегда, было бы некорректно говорить, что нынешние и прошлые эмигранты, да и вообще все, кому не нравится сегодняшняя ситуация, не принимали в этом прямого участия.

Сам факт пребывания в конкретном обществе является условием взаимодействия (прямого или опосредованного) между всеми его членами. Можно быть абсолютным бездельником, не иметь гражданской позиции, презирать любую общественную деятельность, не интересоваться политикой, однако любое действие, в котором принимают участие как минимум два субъекта (будь то объяснение, как пройти в библиотеку или покупка хлеба в магазине), является взаимодействием, которое осуществляется по законам этой социальной системы.

С обывательской точки зрения социальное взаимодействие представляется часто как некая активность, как некие целенаправленные действия. Однако это лишь половина того, что мы называем взаимодействием. На самом деле во взаимодействии, если сводить все к элементарным формам, участвуют две стороны. Не обязательно обе должны быть активными. Одна из них может быть активной, другая пассивной. Но это совершенно не значит, что пассивная сторона каким-либо образом исключена из взаимодействия. Исходя из диалектических принципов, мера активности определяется не только внутренней установкой активного субъекта (его мерой активности), но и мерой пассивности второго субъекта, с которым взаимодействует первый.

Если я своей пассивностью позволяю меня грабить неким «негодяям», это мотивирует их вновь приходить ко мне за «трофеями», каждый раз унося все больше вплоть до моего полного обнищания. В простейшем социальном взаимодействии (где не подразумевается наличие правоохранительных органов) возможность грабежа определяется не только наличием грабителей, но и (не)способностью потенциальных жертв препятствовать их намерениям. Это один из основных законов при вынужденном сосуществовании людей друг с другом.

Не только грабители виноваты в факте грабежа, но и тот, кто не смог им противостоять. В бытовом аспекте это выражение кажется абсурдным – мол, например, изнасилованная женщина не может быть виновата в том, что ее изнасиловали. Но в общесоциальном аспекте оно обладает смыслом.

Грабеж – это одна из форм социального взаимодействия, которая определяется самой сутью человека как живого эгоистического существа. Фактически каждый человек склонен к грабежу просто потому, что это один из наиболее выгодных методов что-то получить. Одна из основных функций любой общественной системы заключается в препятствовании грабежу одних членов общества другими. Для этого изобретено множество способов, от средств личной защиты до законов и социальных институций, контролирующих их выполнение.

Мне скажут, что каждый человек сегодня не в состоянии лично предпринимать все необходимые меры для собственной безопасности во взаимодействии с окружающими, а также следить за выполнением законов. Скажут, что в нормальном обществе для этого существуют специальные институции. Да, естественно. Но когда закон не выполняется уже самими этими институциям, никто, кроме простого гражданина (который, судя по логике социального взаимодействия, лишь делегировал свое собственное право следить за выполнением закона этим институциям, но само это право, в результате, никуда от него не делось), никто больше не может этого сделать. Это норма бытия: «тот, кто следует определенному закону, сам должен отслеживать и пресекать его нарушения». Это основа, базис социальных отношений, а общественные институции, социальная специализация и делегирование полномочий – это все «надстройка» над этим базисом, не отменяющая его существование.

Создание государства и общественная специализация породили такое явление, как социальный инфантилизм – то есть нежелание/неспособность большинства социальных элементов контролировать все основные сферы социального взаимодействия. Это вызвано в том числе и усложнением самого общества. Однако это не отменяет необходимость непосредственного участия всех людей в трансформации общества в моменты кризисов, подобных нашему, когда все «надстройки» рушатся как карточный домик, в первую очередь благодаря этим же людям. Необходимость эта касается именно их, так как кроме них самих никто не виноват в кризисе общества.

Кроме того, многим кажется, что достаточно эмигранту переехать в развитую страну, и его проблемы (от которых он, собственно, и бежал) исчезнут сами собой. Однако, если учитывать, что причиной его проблем в стране, из которой он прибыл, является он сам, то естественно ожидать, что подобные проблемы будут его ожидать и другой стране.

В «хорошей» социальной системе (с нашей точки зрения – более комфортной, более цивилизованной или справедливой) люди по сути своей такие же, как и везде. Их базовое социальное поведение всегда стандартно. Это означает, что и в этой стране у людей присутствуют установки на обман, грабеж, паразитизм в отношении окружающих, но они компенсированы другими, противоположными установками – направленными на противодействие подобным действиям со стороны тех же окружающих. Это позволяет сохранять в обществе некий паритет, устойчивость, которая нам со стороны кажется порядком, верховенством закона и т.д.

Однако эмигрант (как представитель другой социальной среды, где социальное противодействие не входит в нормальную модель поведения, является чем-то не очень принятым) оказывается точно так же беззащитен со стороны потенциальных социальных агрессоров, коих всегда и везде хватает. Это не значит, что на него сразу набросятся как стервятники все, кому ни лень. Так быть не может – сама социальная среда не позволит. Однако не все взаимодействия эмигранта с представителями новой социальной среды контролируются самой средой. Это означает, что рано или поздно в какой-то ситуации он окажется жертвой чьей-то безнаказанной агрессии, так как эмигрант воспроизводит так называемую «психологию беглеца», то есть предпочитает уступать, прогибаться, игнорировать нарушения собственных прав, не привык сопротивляться. «Агрессор» же, в свою очередь, за счет эмигранта становится сильнее. При накоплении подобных случаев, «агрессор», приобретая нелегитимное влияние на своих «жертв», может стать настолько «сильным», что позволит ему оказывать нелегитимное воздействие уже на представителей своей собственной социальной системы, а они, в свою очередь уже не смогут оказывать адекватное сопротивление. Так рождается и развивается организованная преступность в эмигрантской среде (особенно среди нелегалов), так появляются мафии, бороться с которыми уже не в состоянии вся правоохранительная система.

Самим своим присутствием в другой стране и воспроизведением своей традиционной модели поведения (наработанной на родине и отличающейся от поведения людей, «в гости» к которым эмигрант приехал) эмигрант, как ни странно это звучит, вносит вклад в разрушение социальной системы этой страны, что, собственно, он делал и у себя дома.

Конечно, пример с организованной преступностью – достаточно грубый, так как все намного сложнее, но все же он дает общее понимание механизмов социального поведения и взаимодействия в контексте социальной эмиграции.

А теперь вернемся к упомянутой вначале «гражданской позиции», которую приписывают себе не только многие эмигранты, но и те, кто так или иначе оправдывает их действия, чей набор мнений сводится к фразе «надо валить из этой страны».

Гражданская позиция, на мой взгляд – есть осознание себя частью социальной системы, в которой ты долгое время находился и взаимодействовал с другими ее элементами, внося свой вклад в ее трансформацию. Гражданская позиция – это понимание своего непосредственного участия в том, что сложилось на данный конкретный момент, своей ответственности за то, что есть, и за то, что необходимо изменить или сохранить.

С этой точки зрения подавляющее большинство эмигрантов реальной гражданской позицией не обладают, несмотря на уровень их образования, декларируемое социальное мировоззрение и понимание «как нужно обустроить страну». Их социальная активность нередко сводится к «красивым и умным словам», в быту же их поведение скорее напоминает социальную пассивность. И не потому, что они вынуждены «прогибаться» перед обстоятельствами, не потому, что быть «нормальным человеком» здесь действительно сложно, а потому, что всю свою «нормальность» они запросто перечеркивают возможностью «свалить», а также потому, что ответственность за происходящее они склонны сваливать на кого угодно, но не на себя. Естественно, что когда возможность съехать с «загаженной квартиры» перманентно маячит на горизонте, мотивация привести эту «квартиру» в порядок постепенно замещается обратной установкой – на скорейшую выработку оставшихся «ресурсов», как это обычно бывает, когда мысленно себя связываешь уже с другим местом постоянного жительства.

В этом смысле большинство отъезжающих (точнее тех, кого можно назвать «бытовыми эмигрантами» – ищущих лучшей зарплаты, более сытной пищи, чистых улиц и приветливых чиновников) – в действительности являются ни кем иным, как социальными потребителями, которые, исчерпав ресурсы своего родного общества, спешат поменять его на другое, с еще неистраченными социальными «богатствами». И уезжают они с одной единственной целью – потреблять, чем занимались всю свою жизнь, и отказываться от чего не желают ни при каких обстоятельствах.

Однако, от себя не убежишь. «Вирус» социальной катастрофы рано или поздно распространится там, куда так стремятся его носители – сегодняшние эмигранты, отчего-то считающие себя выразителями некоего прогрессивного мировоззрения, которое несовместимо со здешней социальной реальностью. Однако на самом деле, по сути, они – пассивные социальные субъекты, бессознательно отрабатывающие элементарные социальные установки «дают – бери, бьют – беги». При этом они хотят развития гражданского общества, но единственно возможным их действием для этого является «драпануть туда, где оно уже построено другими» – то есть просто пассивно попользоваться. С точки зрения декларируемой ими гражданской позиции подобное «бегство» самим своим фактом позиционирует их как социально беспомощных субъектов, принципиально не имеющих таковой, так как для проявления собственной активности они требуют создания им комфортных условий. Они ориентированы не создать эти условия для себя, а получить их как некую данность для того, чтобы иметь уже возможность реализовывать себя.

Поэтому и в Европе, и в Канаде они будут воспроизводить ту же модель поведения, что и здесь – то есть допускать своими действиями или бездействием наступление социального кризиса. Смогут ли компенсировать те социальные системы деструктивное влияние своих «новых граждан» – это вопрос. Скорее всего, нет, так как тенденция к нарастанию кризисных явлений присуща сегодня многим, даже самым развитым странам, которые уже сейчас не справляются со своими «новоселами».

Люди с мировоззрением «беглецов» (с ощущением возможности убежать, когда «припрет») никогда не станут полноценными гражданами там, куда они эмигрировали. В новой среде они не избавятся от этой своей жизненной позиции и, если возникнут проблемы (а они возникнут), будут относиться к своему новому месту проживания как к «временному дому». Настоящими/полноценными гражданами могут быть только те, кому некуда бежать.

kurt-eisemann

Tags: , , , ,

Comments are closed.